mislpronzaya: (солнце)
[personal profile] mislpronzaya
Такова  была  закваска  населения  заволжских  лесов,  когда  во второй
половине  XVII века явились туда новые насельники, бежавшие из сел и городов
раскольники.  По  скитским  преданьям,  начало  старообрядских  поселений  в
заволжских  лесах началось чудесным образом. Во время "Соловецкого сиденья",
когда  царский  воевода  Мещеринов  обложил  возмутившихся  старообрядцев  в
монастыре  Зосимы  и  Савватия  и  не выпускал оттуда никого, древний старец
инок-схимник  Арсений  дни и ночи проводил на молитве перед иконой Казанской
богородицы.  А та икона была прежде комнатною царя Алексея и пожалована им в
Соловки  еще  до  патриаршества  Никона.  Накануне  взятия монастыря царскою
ратью  истомился Арсений, стоя на молитве, задремал. И, будучи в тонком сне,
слышал  он  глас  от  иконы:  "Гряди  за  мною  ничто  же  сумняся,  и где я
становлюся,  тамо  поставь  обитель,  и  пока икона моя будет в той обители,
древлее  благочестие  будет  в  ней  процветать".
И видел Арсений, что икона
богородицы  в  выспрь  поднялась  и  в  небесной высоте исчезла... Проснулся
инок-схимник,  иконы  на месте не было... На другой день взят был монастырь.
"Соловецких  сидельцев"  в  кандалах  перевезли  на  матерую  землю, и здесь
Арсению  удалось бежать из-под царского караула в леса. Только что ступил он
в  лесную  чащу,  видит икону, перед которой молился; грядет та икона поверх
леса  на  воздусех...  Идет за нею изумленный и трепетный Арсений. Перед ним
деревья  расступаются,  перед  ним  сохнут  непроходные  болота,  перед  ним
невидимая  сила  валежник врозь раскидывает. "Чудяся бывшему о нем", Арсений
идет  да идет за иконою. И стала та икона в лесах Чернораменских, неподалеку
от  починка Ларионова, на урочище Шарпан. И поставил тут Арсений первый скит
(Шарпанский  скит  существовал  сто семьдесят лет и окончательно уничтожен в
1853  году.  В  1718  году  в  нем было 7 монахов и 44 монахини. В последнее
время  мужской  обители  в нем уже не было, но женщин жило больше сотни. Это
был   один  из  самых  богатых  и  самых  строгих  скитов.  Икона  Казанской
богородицы,  почитаемая  старообрядцами чудотворною, находится с 1849 года в
мужском керженском Благовещенском единоверческом монастыре.).
 С  легкой  руки соловецкого выходца старообрядские скиты один за другим
возникали  в  лесах  Заволжья.  Вскоре  их  появилось  больше сотни в Черной
рамени,  в  лесах  Керженских, в лесах Рымских и за рекой Ветлугой. В скитах
селились  старообрядцы  разного  звания.  В первые десятилетия существования
раскола  от  "Никоновых новшеств" бегали не одни крестьяне и посадские люди,
не  одни  простые  монахи  и сельские попы. Уходили и люди знатных родов, из
духовенства  даже  один  архиерей  сбежал  в леса (Александр, первый епископ
вятский,  бежал в 1674 году в Вычегодские леса.). И в Черной рамени являлись
знатные  люди:  из  пределов  смоленских  бежали туда Салтыковы, Потемкины и
другие.   Основали   они  свой  скит  неподалеку  от  первоначального  скита
Шарпанского.  Давно  лесом  поросло  старинное  жилье  богатых и влиятельных
старообрядцев;  но  остатки  гряд,  погребных  ям, заросших бурьяном могил и
двенадцать  надгробных  камней  до  сих  пор  видны  на  урочище, прозванном
"Смольяны"...  В  XVIII  столетии  в Комаровском скиту была основана обитель
Бояркина,  названа  так  оттого,  что  была  основана  княжной  Болховской и
первоначально  вся  состояла из боярышень. В ее часовне на венце иконы Спаса
нерукотворенного  до  последнего  времени  висела  александровская  лента  с
орденским  крестом:  ее  носил  Лопухин,  дядя  основательницы  обители... В
Оленевском   ските   одна   обитель   была   основана   Анфисой   Колычевой,
родственницей  святого  Филиппа митрополита... Когда старый Улангерский скит
в  последних  годах  прошлого  столетня  сгорел  от молнии, ударившей в пору
необычайную,   в  самый  крещенский  сочельник,  галицкая  помещица  Акулина
Степановна  Свечина  со  своею  племянницей  Федосьей  Федоровной  Сухониной
собрала  разбежавшихся  от  ужаса  матушек,  привела  их на речку Козленец и
поставила  тут  доныне  существующий Улангерский скит. Все скитские жители с
умиленьем  вспоминали,  какое при "боярыне Степановне" в Улангере житие было
тихое  да  стройное,  да  такое  пространное, небоязное, что за раз у нее по
двенадцати  попов с Иргиза живало, и полиция пальцем не смела их тронуть ''.
(  В  Улангерском  скиту,  Семеновского  уезда,  лет тридцать тому назад жил
раскольничий  инок  отец Иов, у которого в том же Семеновском уезде, а также
в  Чухломском  были  имения  с  крепостными  крестьянами.  Этот старик (Иона
Михайлович  Сухонин)  был  родственник  Свечиной, едва ли не племянник ее. В
Улангере,   до   самой  высылки  из  скитов  посторонних  лиц  (то  есть  не
приписанных  к  скиту  по ревизии), жили две дворянки, одна еще молоденькая,
дочь  прапорщика,  другая  старуха, которую местные старообрядцы таинственно
величали   "дамою   двора   его   императорского   величества".   Дама   эта
действительно  по  мужу  принадлежала  к  разряду  придворных, но была вдова
гоф-фурьера. ).
 Пребывание   в   некоторых   обителях   лиц   из  высших  сословий,  не
прекращавшееся  со  времен  смоленских  выходцев, а больше того тесные связи
"матерей"  с  богатыми купцами столиц и больших городов возвышали те обители
перед  другими, куда поступали только бедные, хотя и грамотные крестьянки из
окрестных  селений. Такие обители считались как бы аристократическими, имели
свои  предания.  Этих  преданий  крепко держались, и за их сохранением зорко
смотрели  настоятельницы  и  старшие  матери.  Вход  в такие обители, даже в
число  работниц, "трудниц", не всем был доступен. Нужны были для того связи,
чье-нибудь   покровительство.  Большею  частью  игуменьи  и  старшие  матери
наполняли  такие  обители  близкими и дальними своими родственницами. Бедные
обители  и  небольшие  скиты не очень дружелюбно смотрели на эти "прегордые"
общины,  завидовали  их  богатству,  связям  и  почету, которым ото всех они
пользовались.    Спервоначалу    скиты   керженские,   чернораменские   были
учреждениями  чисто религиозными, как и наши монастыри. Они служили убежищем
"не  хотевшим  новины  Никоновы прияти", но с течением времени, по мере того
как  религиозный  фанатизм  ослабевал  в  среде  раскольников, скиты теряли
первоначальный   характер,   превращаясь   в   рабочие  общины  с  артельным
хозяйством.  На  деле  оказалось,  что  женские скиты были способней усвоить
такое  хозяйство,  чем  мужские.  В женских твердо сохранялись и повиновение
старшим   и   подчинение  раз  заведенным  порядкам,  тогда  как  в  мужских
своеволие,  непокорность старшинам и неподчинение артельным уставам в корень
разрушали   общинное   устройство.   По  мере  того  как  женские  общежития
умножались  и  год  от  году  пополнялись, ряды скитников редели, обители их
пустели  и,  если  не переходили в руки женщин, разрушались сами собою, безо
всякого   вмешательства   гражданской   или   духовной  власти.  Ко  времени
окончательного  уничтожения  керженских  и  чернораменских  скитов  ' В 1853
году.  не  оставалось  ни одного мужского скита; были монахи, но они жили по
деревням  у  родственников и знакомых или шатались из места в место, не имея
постоянного  пребывания.  Искатели  иноческих  трудов и созерцательной жизни
удалялись  в  лесные  трущобы и там жили совершенными отшельниками в вырытых
землянках,  иные  в  срубленных  кое-как старческими руками кельях. Но таких
пустынников  было  очень  немного. Во  всех  общежительных  женских  скитах
хозяйство  шло  впереди  духовных  подвигов.  Правда,  служба  в  часовнях и
моленных  отправлялась  скитницами  усердно  и  неопустительно,  но она была
только  способом  добывания  денежных средств для хозяйства. Каждая скитская
артель  жила  подаяниями богатых старообрядцев, щедро даваемыми за то, чтобы
"матери   хорошенько   молились".  И  матери  добросовестно  исполняли  свои
обязанности:  неленостно  отправляли  часовенную  службу,  молясь  о здравии
"благодетелей",   поминая  их  сродников  за  упокой,  читая  по  покойникам
псалтырь,   исправляя   сорочины,  полусорочины,  годины  и  другие  обычные
поминовения. Под   именем  "канонниц",  или  "читалок",  скитские  артелей
отправляли  в  Москву  и  другие  города молодых белиц к богатым единоверцам
"стоять   негасимую   свечу",  то  есть  день  и  ночь  читать  псалтырь  по
покойникам,  "на  месте их преставления", и учить грамоте малолетних детей в
домах  "христолюбивых благодетелей". Отправляли по разным местам и сборщиц с
книжками. Ежегодно  к  празднику  Пасхи  такие сборщицы съезжались в скит и
привозили  значительные  суммы денег и целые воза с припасами разного рода и
с  другими  вещами,  нужными в хозяйстве. В стенах общины каждый день, кроме
праздников,  работа  кипела  с  утра  до  ночи...  Пряли лен и шерсть, ткали
новины,  пестряди,  сукна; занимались и белоручными работами: ткали шелковые
пояски,  лестовки,  вышивали  по  канве  шерстями,  синелью  и  шелком, шили
золотом,  искусно  переписывали  разные тетради духовного содержания, писали
даже  иконы. Но никто на себя работать не смел, все поступало в общину и, по
назначенью   настоятельницы,   развозилось  в  подарки  и  на  благословенье
"благодетелям", а они сторицею за то отдаривали.
 Главною  распорядительницей  работ  и всего обительского хозяйства была
игуменья.  Ей  помогали:  уставщица,  по  часовенной  службе и по всему, что
касалось  до  религиозной  части;  казначея, у ней на руках было обительское
имущество,  деньги  и  всякого рода запасы, кроме съестных,- теми заведовала
мать-келарь,   в   распоряжении  которой  была  келарня,  то  есть  поварня,
столовая.  Уставщица,  казначея,  келарь  и  еще три-четыре, иногда и больше
старших  матерей,  называясь  "соборными",  составляли  нечто  вроде  совета
настоятельницы,  решавшего  обительские дела. При настоятельнице обыкновенно
ходила  в  ключах  особая  инокиня,  заведовавшая частным ее хозяйством, ибо
игуменье  дозволялось иметь частную собственность. Мать ключница обыкновенно
вела  обительскую  переписку и имела не последнее место в обительском совете
-  "соборе",  как  называли  его.  Иногда в ключницах бывали и белицы. Выбор
ключницы  зависел  от  одной  игуменьи.  Таково  было  внутреннее устройство
скитских  обителей. Таково было устройство и в обители Манефиной, богатейшей
и  многолюднейшей из всех обителей Комаровского скита, стоявшего на Каменном
Вражке.
 В  лесах  Черной  рамени,  в верхотинах Линды, что пала в Волгу немного
повыше  Нижнего,  середи  лесов,  промеж  топких болот выдался сухой остров.
Каменным  Вражком  зовут его. В самом деле место тут каменистое. Белоснежным
кварцевым  песком  и  разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а
на  полях и по болотам там и сям торчат из земли огромные валуны гранита. То
осколки  Скандинавских  гор,  на  плававших льдинах занесенные сюда в давние
времена  образования  земной  коры.  За Волгой иное толкуют про эти каменные
громады:  последние-де  русские  богатыри, побив силу татарскую, похвалялись
здесь  бой  держать  с  силой  небесною  и за гордыню оборочены в камни. Еще
недавно  на  Каменном  Вражке  стояло  обширное селение; остатки его целы. С
виду  селение  то не похоже было на окрестные деревеньки. Вокруг его хоть бы
крохотная  полоска  пашни.  Не  сеяли, не жали в Каменном Вражке, а в каждом
амбаре  закромы  круглый  год  ломились  от  насыпного  хлеба.  И золотистая
пшеница  кубанка,  и  чистая  рожь  яранская, и отборное сызранское пшено, и
крупная  греча,  и  тяжеловесный  вятский  овес  доверха  наполняли скитские
сусеки.  В  клетях  и  чуланах  тесно  было  от  мешков с пушистою казанской
крупчаткой,  разными  солодами  и крупами, тогда как спокон века ни в едином
доме  на  Каменном Вражке ни сохи, ни бороны не бывало. В тамошних речонках,
кроме  рыбки-малявки,  ничего  не  водилось,  а  в погребах засеченные в лед
пересеки  стаивали полным-полнехоньки с осетриной, с белужиной, с сибирскими
рыбами:  нельмой,  муксунами  и другими, а в кладовых бывали навешаны жирные
донские  балыки, толстые пуки вязиги, вяленые судаки, лещи, сазаны. Никакого
промысла  на  Каменном  Вражке  не  бывало, ни завода, ни фабрики, а всякого
добра  водилось вдоволь. Люди там как в раю жили - никому не гребтелось, как
концы  с  концами по хозяйству свести, откуда добыть деньгу - богу на свечу,
себе  на  рукавицы,  на соль, на деготь, на ков, на привар да на штоф зелена
вина,  как  гребтится  мужику  рядовому.  Выдайся  год дородный, выдайся год
голодный,  стой  в межень на Волге десять четвертей, бреди через нее курица,
на Каменном Вражке ни думушки нет, ни заботы: будет день, будет и пища.
 Внутри  околицы обширного селенья не было ни улицы, ни односторонки, ни
курмыша.   Обнесенные   околицей   жилые   строенья  и  разные  службы  были
расположены  кругом  обширного  двора,  середи которого возвышалась часовня.
Строенья  стояли  задом наружу, лицом на внутренний двор. Такое расположение
домов  очень  давнее:  в  старые  годы  русская община всегда так строилась;
теперь  редко  где  сохранился  круговой  порядок  стройки, все  почти наши
селенья  как  по  струнке  вытянулись  в  длинные улицы или односторонки. За
Волгой  и  в  северных лесных пространствах кое-где сохранились еще круговые
поселенья,  напоминающие  древнюю  общинную  жизнь  предков.  Таковы  были и
скиты. На  Каменном  Вражке  в  последнее  время  было  до двенадцати общин
"обителей",  стоявших  отдельно.  Между  ними  стояли  избенки,  где жили не
принадлежавшие   к  общинам  -  "сиротами"  звались  они.  Каждое  сиротское
строенье  на  свою сторону смотрело: избы, обычной деревенской постройки, то
жались  в  кучу,  то  отделялись  друг  от  друга  и от обителей просторными
пустырями,  огородами,  кладбищами.  Пустыри  покрыты были луговиной, на ней
паслись  гуси,  куры  и  другие  домашние  птицы  обительские, тут же стлали
новины для беленья.
 В  огородах, окружавших со всех почти сторон каждую обитель, много было
гряд  с  овощами,  подсолнечниками  и маком, ни единого деревца: великорус -
прирожденный  враг  леса,  его  дело  рубить,  губить,  жечь,  но  не садить
деревья.  Чуть  ли  не  в  одной  Манефиной обители на кладбище и возле него
росли  березы,  рябины и черемуха. Плодовых деревьев в скитах не бывало - за
Волгой  земля  холодна,  неродима, ни яблоков, ни вишен, ни груш не родится.
Кладбища  середи  строений  были  и старые: запущенные, заросшие бурьяном, и
новые,  с покрытыми свежим дерном холмиками и с деревянными, почерневшими от
дождей  и  снежных  сугробов,  столбиками,  к которым прибиты медные кресты.
Изредка  попадались на тех кладбищах деревянные голубцы, еще реже надгробные
камни.
 Строенье  в обителях на Каменном Вражке не похоже было ни на городское,
ни  на  деревенское. Обыкновенно  пять-шесть  больших  бревенчатых  изб  на
высоких  подклетах  ставились  одна вплоть к другой, либо отделенные одни от
других  тесовыми  холодными сенями. Строены под одну кровлю, соединялись меж
собой  сенями  и  крытыми  переходами.  Такое  строенье называлось "стаей" и
напоминало  допетровские  городские  хоромы  зажиточных людей. В каждой стае
бывало  по  пяти,  по  шести,  иногда  до  десяти  теплых  горниц,  каждая с
перегородками  чистой  столярной работы, иногда ольховыми, иногда ясеневыми.
Вокруг  по стенам каждой горницы стояли вделанные в стены широкие деревянные
лавки,  но  в  иных  покоях  бывали  и  диваны,  и кресла, и стулья красного
дерева,  обитые  шерстяною  или  шелковой  материей.  В переднем углу каждой
горницы  поставлена  была  деревянная божница с иконами и лампадами, под нею
висела  шелковая  пелена с крестами из позумента. Светло, сухо, тепло было в
тех  горницах,  а  чистота  и  опрятность  такая,  что  разве  только  домам
Голландии  можно было поспорить со скитскими кельями. Кроме теплых покоев, в
каждой  стае  много  бывало  холодных  сеней с темными чуланами и каморками,
переходов,   тайников.   Внизу  под  жилыми  покоями  устроены  были  теплые
повалуши,  а  под сенями глухие подклеты, наверху чердаки, теплые светелки и
холодные  летники, вышки и смотрильни, в которых под самою кровлей порублены
были на все четыре стороны едва видные окошечки.
 Крыши  делались  обыкновенно  в  два  теса со "скалой", утверждались на
застрехах  и  по  большей  части  бывали  с "полицами", то есть с небольшими
переломами  в  виде  полок  для  предупреждения сильного тока дождевой воды.
Несколько  высоких  крылец  и едва видных выходов окружали каждую стаю. Две,
три,  иногда  до  десяти  стай  с  разбросанными  между  ними избами обычной
деревенской  постройки,  амбарами,  погребами,  житницами, с стоявшими одаль
сараями,  конюшнями,  конным  и  скотным  дворами, с примыкавшими к строенью
огородами,  с  одним  или  двумя  кладбищами обносились особою изгородью или
пряслами  из  дрючкового  леса.  Это  составляло  особую общину и называлось
"обителью".  Несколько  таких  обителей  составляли  скит. Часовни, сажен по
пятнадцати  в  длину,  по  шести,  по  семи в вышину, строились на один лад:
каждая  составляла  огромный  четыреугольный  бревенчатый,  не обшитый тесом
дом,  с  окнами  в  два, иногда в три ряда, под огромною крутою на два ската
тесовою  кровлей  с  крестом вместо конька и с обширною папертью, на которой
возвышались  небольшие  колокольни,  давно, впрочем, стоявшие без колоколов.
Для  призыва  к часовенной службе запрещенные колокола заменялись "билами" и
"клепалами",  то  есть  повешенными  на  столбах досками, в которые колотили
деревянными  молотками.  В обителях, не имевших часовен, внутри главной стаи
устраивались  обширные  моленные.  Это  были те же часовни, но, так сказать,
домашние,  стоявшие  в  одной  связи с кельями. Вот что известно из скитских
преданий  про  начало скита Комаровского и про обитель матери Манефы. Вскоре
после  "Соловецкого  сиденья" на Каменном Вражке поселился пришлый из города
Торжка  богатый  старообрядец,  по  прозвищу  Комар.  По  имени  его  и скит
прозвали  Комаровым.  Сначала  тут  было  четыре  обители,  к концу прошлого
столетия  было  их  до  сорока,  а  жителей  считалось до двух тысяч. Долгое
время,  около  ста лет, Комаровский скит на Каменном Вражке был незнаменитым
скитом.  В  год  московской  чумы и зачала старообрядских кладбищ в Москве -
Рогожского   и   Преображенского   (1771  год.  )  -  зачалась  слава  скита
Комаровского.  В  том  году пришли на Каменный Вражек Игнатий Потемкин, Иона
Курносый  и  Манефа  Старая. Еще  при  царе  Алексее Михайловиче смоленские
старообрядцы  знатных  родов,  Сергий Салтыков, Спиридон и Ефрем Потемкины и
многие  другие,  переселились в Черную рамень, неподалеку от первоначального
скита   Шарпанского.   Впоследствии   родственница  Сергия,  Анна  Ивановна,
сделалась  императрицей,  а  при  Екатерине  родственник  Ефрема и Спиридона
сделался  великомощным  князем Тавриды... Во времена силы Салтыковых в лесах
заволжских  не  оставалось  родичей  Сергия,  но  Потемкины  живали в Черной
рамени  до  дней  князя  Таврического. Там, сказывают скитские предания, жил
старец  Игнатий  из  рода  Потемкиных,  внук  Спиридонова племянника. Был он
смолоду  на службе, воевал под начальством Миниха с турками и татарами, весь
израненный  удалился  в  Черную  рамень  спасаться  и, будучи старообрядцем,
постригся  в  иноки,  с  именем  Игнатия.  Когда  родич  его  князь Потемкин
возвысился,  Игнатий  поехал  к нему в Петербург, показал какие-то бумаги, и
"великолепный    князь   Тавриды"   признал   раскольничьего   инока   своим
родственником.  С  богатыми дарами щедрого фаворита воротился смиренный инок
в  леса  заволжские  и  на  Каменном  Вражке,  в Комаровском скиту, построил
обитель,  прозванную  по  имени его Игнатьевою. Впоследствии мужская обитель
не  устояла;  подобно  другим,  и  она  сделалась  женскою...  До последнего
времени  существования скитов керженских и чернораменских хранилась память о
том,   будто   старец   Игнатий   Потемкин,   представленный  своим  родичем
императрице  Екатерине,  получил  какие-то  письма  императрицыной  руки, на
основании  которых  нельзя  будто  бы  было никогда уничтожить заведенной им
обители.
 По  поводу  этих  мнимых  писем была немалая молва во время уничтожения
скитов  в 1853 году... У настоятельницы Игнатьевой обители матери Александры
требовали  их,  но она не могла ничего представить. До того лет за двадцать,
в  первые  годы  елизаветинского  царствования, поселилась в Комарове старая
дева,  княжна  Болховская.  Она  основала  обитель  Бояркиных.  составленную
первоначально  из  бедных  дворянок  и  из их крепостных женщин. На родовой,
древнего   письма,   иконе  Спаса  нерукотворенного  повесила  княжна  орден
Александра  Невского, принадлежавший дяде ее, сосланному в Сибирь, Лопухину.
Потемкин!..  Княжна!..  Обитель  Бояркина!..  Александровский  орден!..  Эти
слова  имели  сильное  обаяние на раскольников... Со всех сторон текли новые
насельники  и  еще  более  новые  насельницы на Каменный Вражек. И с тех пор
Комаров скит стал расти, прочим же скитам оставалось малитися.
 В  числе  знаменитых  пришельцев  был  много начитанный старец Иона, по
прозванью   Курносый,   пришедший   из   Зауралья,  с  заводов  демидовских,
ублажаемый  и доселе старообрядцами за ревность по вере, за писания в пользу
старообрядства  и за строгую жизнь. Имя его не осталось бесследным в истории
русского  раскола. Этот Иона был одним из замечательнейших людей московского
старообрядского  собора  1779  года, утвердившего "перемазыванье" приходящих
от  великороссийской  церкви.  Его  считают  праведным. В давно запустелой и
развалившейся  обители Иониной, стоявшей рядом с Игнатьевою, цела еще могила
его,   осененная   огромною   елью.   "Ионина   ель"   -  предмет  почитания
старообрядцев:  ствол  ее  чуть  не  весь  изгрызен. Страдающие зубною болью
приходят  сюда,  молятся  за  умершего  или  умершему  и грызут растущее над
могилой   его   дерево  в  чаянии  исцеления.  И  верующие,  как  сказывают,
исцелевают.
 Тогда  же  пришла  на  Каменный  Вражек  Манефа  Старая.  Была  она  из
купеческого  рода Осокиных, города Балахны, богатых купцов, имевших суконную
фабрику  в  Казани  и  медеплавильные  заводы  на отрогах Урала. Управляющие
демидовскими  заводами  на  Урале были ей также свойственники. Когда Осокины
стали  дворянами,  откинулись они от скита раскольничьего, обитель обедняла,
и  обитель  Осокиных  прозвалась  обителью  Рассохиных. Бедна и скудна была,
милостями  матери  Манефы  только  и  держалась.  Эти  насельники  возвысили
Комаровский  скит  перед  другими. Разнеслась о нем слава по всем местам, от
Петербурга  до  Сибири  и  Кубани,  и в обители его отовсюду полились щедрые
даяния  "благодетелей".  Но  самою  богатою,  самою  знатною  обителью стала
обитель   Манефы   Новой,   оттого,   что   в   ней   прочно  основано  было
общежительство,  строги  были уставы общины и не видано, не слыхано было про
какое-нибудь  от  них  отступление.  По  имени настоятельницы называлась она
"Манефиной"  и  своим  благосостоянием  обязана  была целому ряду домовитых,
бережливых,   распорядительных   игумений,  следовавших  одна  за  другой  в
продолжение   целого  почти  столетия.  Но  не  одна  домовитость,  не  одна
бережливость  были  источниками  богатств,  скопленных в Манефиной обители в
первые  годы  ее  существования.  Прежние  игуменьи, особенно мать Назарета,
обогащали обитель свою иными способами.
 Шарташ,  Уктус, пустыни Висимских лесов (Шарташ и Уктус - большие скиты
поблизости  Екатеринбурга.  Висимские леса, где много было скитов,- недалеко
от  Нижнетагильского  завода.)  были в постоянных сношениях с ними. Во время
оно  нередко  приходили оттуда на Каменный Вражек возы с сибирскими осетрами
и  с  коровьим  маслом.  Потрошила  тех осетров и перетапливала масло всегда
сама  Манефа  Старая, и никого тогда при ней не бывало, а когда померла она,
преемница  ее  игуменья  Назарета  принялась  за  то же дело. Хоть ни та, ни
другая  об  алхимии  не  слыхивали,  но  из  осетровых  потрохов  и подонков
растопленного  масла  умели добывать чистое золото. Делом тем занимались они
в  подземелье,  куда  уходили  через тайник, устроенный в игуменской стае...
Назарета  была  уже  в  преклонных  летах,  когда  настал  французский  год.
Рассказывали,   что  в  ту  страшную  пору  купцы,  бежавшие  из  Москвы  от
неприятеля,  привезли  Назарете  много  всяких  сокровищ  и  всякой святыни,
привезли  будто  они  то  добро  на  пятистах возах, и Назарета самое ценное
спрятала  в  таинственное подземелье, куда только перед большими праздниками
одна  опускалась  и  пребывала  там по двое, по трое суток. Всем это было на
удивление.  Как  ни  пытались  обительские  матери разведать тайну игуменьи,
никто  разведать  не  мог.  Как ни спрашивали ее, как у ней ни допытывались,
молчит,  бывало,  строгая  старица, отмалчивается богомольница, никому своей
тайны  не  поведая.  Много было зависти оттого по другим обителям и по малым
скитам.  Пошла недобрая молва про матушку Назарету Комаровскую... В своей-то
обители  толковали,  что  она  чересчур скупа, что у ней в подземелье деньги
зарыты,  и  ходит  она  туда  перед  праздниками казну считать, а за стенами
обители  говорили,  что  мать Назарета просто-напросто запоем пьет, и как на
нее  придет  время,  с бочонком отправляется в подземелье и сидит там, пока-
месть  не  усидит  его.  Много  и  других  нехороших  сплетен плели про мать
Назарету...  Меж  тем  французы  ушли  из  Москвы, купцы уехали из скита, но
пожитки  оставили  у  Назареты  до  лета,  чтоб  взять  их,  когда  отстроят
погорелые  дома  в Москве. Вскоре после Пасхи Назарета умерла и благословила
быть  в  обители  настоятельницей своей племяннице Вере Иевлевне, с тем чтоб
она  постриглась.  Хоть  молода была Вера Иевлевна, тридцати лет тогда ей не
минуло,  но  все  у одра умиравшей Назареты согласились быть под ее началом.
Хотели  тем угодить Назарете, очень ее уважая, а вместе с тем и то у матерей
на  уме  было:  уйдет  Вера  из обители, теткины богатства с собою унесет, а
останется,  так  все  с  ней  в  обители  останется...  В самый смертный час
подозвала  мать  Назарета Веру Иевлевну, велела ей вынуть из подголовка ключ
от  подземелья  и взяла с нее зарок со страшным заклятьем самой туда ходить,
но  других  никого  не  пускать.  "Там найдешь бумагу, в ней все написано",-
сказала  умиравшая,  и  это  были последние слова ее... Когда Вера, схоронив
тетку,   в   первый  раз  спустилась  в  подземелье,  воротилась  от  страха
полумертвая,  но  потом,  однако  же,  чаще да чаще стала туда похаживать...
Зачали  говорить  ей  матери:  "Вера  Иевлевна,  не  пора  ль тебе, матушка,
ангельский   чин  воспринять,  черную  рясу  надеть,  чтобы  быть  настоящей
игуменьей  по  благословению  покойницы матушки". Но Вера Иевлевна неделю за
неделей  откладывала,  и  так прошло месяца с три... И случился тут соблазн,
какого  не  бывало  в  скитах  керженских,  чернораменских  с  тех  пор, как
зачинались  они... Молодая настоятельница ушла в подземелье и несколько дней
не  возвращалась...  Ждут,  пождут  ее, с неделю времени прошло, слышат, что
Вера  повенчана  в  Пучеже  с  купеческим  сыном  Гудковым, и повенчана-то в
православной  церкви...  Прямо  из-под  венца она уехала с мужем в Москву...
Выбрали  матери  новую настоятельницу, мать Екатерину, ту самую, при которой
Манефа  Чапурина в обитель вступила. Когда Екатерина, несколько дней погодя,
вместе  со  старшими  матерями  через  тайник спустилась в подземелье, кроме
пустых  сундуков  там  ничего  не  нашли...  В углу подземелья была отыскана
дверь,  отворили  ее, а там ход. Пошли тем ходом: шли, шли и вышли в лес, на
самое дно Каменного Вражка...
 Матери  перепугались,  исправник  мол,  узнает,  беда;  зарыли  и ход и
подземелье.  И  только  что  кончили  это дело, на другой же день, бог знает
отчего,  загорелась  келья матери Назареты, и стая сгорела дотла... Приехали
купцы  из  Москвы за своим добром. Что в обительских кладовых было спрятано,
получили  обратно, но золото, серебро, жемчуги и другие драгоценные вещи так
и  пропали. Зато муж Веры Иевлевны переехал в Петербург, богачом сделался...
коммерции  советник,  в  орденах,  знатные люди у него обедывали... Но чужое
добро  впрок  нейдет:  салом  на  бирже большие дела делал, но прогорел, сам
умер в недостатках, дети чуть не по миру ходили.

Profile

mislpronzaya: (Default)
mislpronzaya

April 2017

S M T W T F S
       1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 202122
23242526272829
30      

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 06:30 pm
Powered by Dreamwidth Studios